[indent] Где-то глубоко в непроглядной мгле души, средь темнейших её столпов шевельнулось нечто; крохотное, неприметное даже для самого Иорвинда. Самодовольство. Этому червю, залёгшему на дне, приятна была мысль, что его выделяют среди всех прочих сознаний этого мира. Неважно, как и почему, главное — выделяют. Пьянящее ощущение особенности, уникальности... избранности. Пусть мимолётное, неокрепшее, но всё же... каждый такой взгляд — полный ли страха, восхищения или уважения — питал червя в сердце волка, который однажды мог вырасти в легендарного Змия, великого и ужасного... если на то будет воля Провидения.
[indent] Сейчас же он был просто самолюбивым, но отзывчивым переярком, любящим и одновременно избегающим внимания к своей персоне — одним словом, клубком противоречий. Ему нравилось, что слуги и касады (да и некоторые лиары тоже) смотрят на ученика жреца как... как, собственно, на ученика жреца, и в то же время его раздражало, когда это отношение мешало им получать обоюдное удовольствие от общения на его, Иорвинда, условиях; потому волк любил ещё и показывать всем и каждому, что он такой же, как они. В конце концов он убеждал в том и себя, вот только червь всегда оставался червём, пусть мелким, незримым — и вряд ли этот червь когда-нибудь исчезнет.
[indent] Меж тем атмосфера, царящая над трупом оленя, постепенно становилась всё более миролюбивой. Даже компанейской, что подтверждала улыбка на губах у травника и его возобновившийся интерес к оленьей ноге.
— Увы, — вздохнул Иорвинд, качнув лапами и вновь пробежавшись по туше взглядом, — но, согласись, было бы круто уметь оживлять мёртвых? — жрец соскользнул с туши назад, но лишь для того, чтобы одним грациозным — практически оленьим — прыжком перемахнуть на сторону Оскари, развернуться и бесцеремонно усесться на ляжку рядом с оленьей головой.
— Представь себе – жизнь и смерть в твоих лапах, — в глазах Иорвинда на мгновение блеснул огонь — завораживающий... и исполненный тёмного желания. — Ты смотришь за грань. Возвращаешь новорождённых их матерям, отцов сыновьям и дочерям, любимых – друг другу. Или вот, — волк не без горечи в голосе кивнул в сторону оленя, — добычу возрождаешь. Убил — и возродил. Никакой больше вины. Никакой крови. Только ты — и твоя сила.
[indent] На пару мгновений волк улетел в своих мыслях далеко за пределы разумного, так что его отрешённый взгляд вперился в травника, словно вознамерился вытащить из него душу. На самом деле власть над жизнью и смертью раскрывала перед своим обладателем гораздо большие горизонты... гораздо большие. И Винт бы запросто мог продолжить вещать, во всех красках расписывая перспективы установления мира во всём мире путём поднятия армии мертвецов из всех когда-либо живших на земле и безвременно погибших в пустых боях животных... но вдруг понял, что только что загрузил несчастного травника целой скалой отъявленного богохульства.
[indent] О, как бы брюзжал сейчас Дариус... выкатившиеся от возмущения глаза — и щёки — наставника живо предстали в голове Иорвинда, отчего тот хрипло хохотнул, сделав свои только что звучавшие слова ещё более жуткими.
— Ладно, расслабься, — вновь улыбнулся он — то ли травнику, то ли морде старшего жреца в своём воображении, — я так шучу. На любителя.
[indent] Впрочем, у Оскари тоже были мысли насчёт туши — не столь абстрактно-бредовые, как у мистера "Тоже-Мне-Ученик-Жреца", но интересные и, скажем, не слишком вписывающиеся в привычные стайные нормы.
— О, — внимание Иорвинда переключалось столь же быстро, как у воробья; потому он быстро подхватил идею травника и в голове своей мгновенно раздул её до грандиозной и немало восхитившей его конструкции. О ждущей его сходке на берегу было благополучно забыто — во всяком случае пока, — удивительны? Братец, да они великолепны! Посмотри, — жрец вскочил на ноги и встал сбоку от собрата, фактически прилип к нему, точно желая взглянуть на оленя его — чужими — глазами, — посмотри, как он сложен! Охвати взглядом всё тело целиком и — о, да, — оживи его. Мысленно. Представь, что всё это, — Винт вновь подошёл к трупу и сделал забавный жест лапой, — работает сообща. Его ноги сменяют друг друга в особом ритме, позволяя ходить, рысить, бежать, прыгать! Его челюсти поднимаются и опускаются, трутся из стороны в сторону, его сердце бьётся, бока дрожат, а глаза вращаются в глазницах, направляя взор, и он видит мир — как мы, но по-другому, со своей стороны!
— Но сейчас, — волк резко замолчал. Подошёл к оленьей голове, приподнял её за ухо и отпустил — с глухим стуком та ударилась оземь, подняв небольшой столб пыли. Пару мгновений Иорвинд смотрел на неё с нечитаемым выражением морды; сожаление, страх и любопытство переплелись между собой в его взгляде, поднятом затем на травника, — он недвижен. Скажи мне: почему? Почему душа решила оставить свою оболочку? В какой момент? Тогда ли, когда клыки перекрыли оленю дыхание? Когда они пустили ему кровь или когда вонзились в бок, вырывая куски плоти? Но почему?
— Забавно, — отрешённо произнёс он под конец, вновь растягивая губы в улыбке; уже не столь сияющей, скорее, лёгкой и задумчивой.
— Знаешь, — волк виновато взглянул на травника, — я ведь всего лишь хотел сказать, что у тебя котовски офигенная идея. Мы так мало знаем о мире, который создали Нь’ота, и, если честно, я до сих пор не могу понять, почему.